За кулисами «Астана Опера»: как устроен один из главных театров страны

Театр оперы и балета «Астана Опера» — один из самых амбициозных культурных проектов независимого Казахстана. Автором здания театра выступил Беджет Паколли, бывший президент Косово и глава компании Mabetex, над архитектурой работал итальянец Ренато Аркетти.

С первых лет «Астана Опера» заявила о себе громкими постановками. В 2019 году здесь впервые представили масштабную оперу Джузеппе Верди «Дон Карлос», к работе над которой пригласили известного итальянского режиссёра Давиде Ливермора. 

Сегодня «Астана Опера» по-прежнему остаётся местом, где собираются сильнейшие исполнители и проходят громкие премьеры. Накануне здесь состоялся показ «Травиаты» Верди со звёздным составом. 

Но у этого театра есть и другая, менее очевидная сторона. Его роскошные интерьеры всё чаще становятся фоном для эффектных фотографий, особенно в социальных сетях.

Есть те, кто приходит в театр ради красивых фото. А есть те, для кого театр это титанический труд и дело всей жизни.

Мы подготовили фоторепортаж, чтобы показать, как на самом деле живёт театр сегодня.

«Я люблю искусство в себе, но не себя в искусстве»

Чтобы понять, как живёт театр за пределами сцены, мы поговорили с теми, кто создаёт спектакли — от первых репетиций до финального выхода к зрителю. Первым стал заслуженный деятель Казахстана, солист «Астана Опера» Жан Тапин. Мы застали его прямо перед спектаклем — в гримёрной, в тот самый момент, когда артист уже входит в образ.

Жан Тапин посвятил сцене всю жизнь, но, как оказалось, путь в оперу начался вовсе не с детской мечты.

«Не могу сказать, что оперная сцена была мечтой всей жизни. Но впервые я вышел на сцену в четыре года — это было в нашем посёлке в Карагандинской области, на художественной самодеятельности. И меня сразу зацепило: внимание, аплодисменты, ощущение сцены. А первым “гонораром” стал пластмассовый танчик — такая вот первая оценка моего выступления», — вспоминает он.

— То есть изначально вы не видели себя в опере?

— Себя я видел больше на эстраде. Когда поступал в Карагандинское музыкальное училище в 90-х годах, думал, что буду петь на сцене, поеду в Алматы. Были планы поехать в Россию, но со временем всё приутихло, потому что там своих хватает. Потом я закончил с отличием Карагандинское училище, после чего поступил на вокально-хоровое отделение консерватории в Алматы, проучился там пять лет и, собственно, с 99 года я в опере.

— Легко ли было попасть на вокал?

— Меня долго не хотели брать. Я два раза заходил к заведующей тогда кафедрой Тамаре Александровне Медведевой, и она отказывала. На третий раз я сказал: «Я не уйду отсюда, я хочу петь». Она отвела меня на дирижёрско-хоровое отделение, где меня послушали, оценили мой диапазон — так я оказался в хоре. Я всегда себя видел на большой сцене, мечтал собирать стадионы.

— Вы артист на стыке эпох. Как вам кажется, изменилась ли культура?

— Не могу судить. Я люблю искусство в себе, но не себя в искусстве. Поэтому не могу сказать, что тогда было так, а сейчас иначе. В любые времена есть хорошие люди и негодяи. Всегда есть ценители, всегда есть звёзды. Я просто радуюсь, что лишний раз выхожу на сцену.

— Вы сейчас гастролируете?

— Да, в ближайшее время мы едем в Павлодар с моей любимой оперой Don Pasquale. Были периоды, когда я уходил из театра на три года — хотел, чтобы театр от меня отдохнул, может быть, и я чуть от сцены. Сейчас, в связи с мировой ситуацией, не всё так просто, а до этого гастролировали много в Европе, в Италии, в России

— Как начинается работа над ролью?

— Как говорят, театр начинается с вешалки, а для нас вхождение в образ начинается с грима. Как надеваешь костюм, как работают коллеги — с этого всё начинается. Когда надеваешь костюм, начинаешь входить в образ. Это очень интересный процесс. Я с детства любил переодевание — не шутовство, а артистизм.

«Мороженое как символ победы»

Балет — ещё одно важное направление «Астана Оперы». 

Нам удалось поговорить с ведущим солистом балета, заслуженным деятелем Казахстана Еркином Рахматуллаевым. Он работает в театре с момента его открытия и хорошо помнит, с чего всё началось. Причём в балет, как он сам признаётся, попал почти случайно.

«Я вообще был ближе к музыке — мне очень нравилось играть на национальных инструментах, особенно на домбре. Планировал поступать в Алматы, в школу для одарённых детей имени Жубанова. Но мне немного не хватило баллов. А время поджимало: нужно было срочно куда-то поступать, иначе — возвращение в деревню», — вспоминает он.

Решение, которое изменило его жизнь, приняла тётя.

«Она нашла другое училище и сказала, что там тоже есть музыка. Мы подали документы, меня допустили к экзаменам. Я готовился как обычно: проверяли слух, были танцы, музыкальный диктант. Но самое смешное — тётя пообещала мне: если поступлю, купит то самое модное эскимо, которое я пробовал всего один раз в жизни. Для меня это была мощнейшая мотивация», — смеётся артист.

В итоге он прошёл отбор и поступил в Алматинское хореографическое училище имени Селезнёва.

«С одной стороны, я просто не хотел возвращаться в деревню, а с другой — очень хотел это мороженое. Так и началась моя история в балете», — говорит Рахматуллаев.

— Еркин, расскажите, как проходит ваш обычный рабочий день в театре? С чего он начинается?

— День начинается с классического урока. Это обязательно, без этого никак. Урок с утра готовит наше тело к дальнейшим репетициям, ведь наше тело – это наш главный инструмент. Затем мы идем на репетиции, в зависимости от того, какие спектакли у нас в планах. Бывают, конечно, исключения из-за семейных обстоятельств – сходить в больницу или сдать анализы с ребенком, у меня тоже такое случалось. Но в основе своей урок необходим, чтобы настроить, «разогреть» тело.

Репетиции всегда проходят по-разному. Сегодня может быть все хорошо, а завтра – не очень. В отличие от музыкального инструмента, который можно просто настроить, наше тело – инструмент живой. Сегодня оно в одном состоянии, а завтра, после нагрузки, может появиться крепатура, мышцы «забьются», и даже знакомые элементы будут даваться сложнее, чем вчера.

— Бывает ли такое, что роль поначалу кажется вам чужой и вы не знаете, как к ней подступиться? Приходилось ли когда-нибудь отказываться от партии?

— Да, конечно, такое бывает. Не скажу, что я отказывался, но похожие ощущения были. Недавно у нас ставили триптих легендарного хореографа Ролана Пети, и я станцевал главную роль в балете «Арлезианка». Когда объявили о постановке, я начал морально готовиться и был уверен, что моя партия – это Хозе из «Кармен». Я думал, что он мне ближе. Но когда приехал итальянский постановщик Луиджи Бонино и наше руководство во главе с Алтынай Абдуахимовной Асылмуратовой, они увидели меня в роли Фредери. Я вообще не представлял себя в этом образе, даже сюжета толком не знал. Для меня это было что-то далекое, не то чтобы чужое, а именно далекое. Но буквально со второй недели постановки я начал находить в этой партии что-то свое, и в итоге понял: она оказалась мне гораздо ближе, чем тот же Хозе. Получилось, как говорят, «со стороны виднее». И еще бывает: роль чувствуешь, она тебе близка, но физически она дается очень сложно. В балете ведь главное - не просто танец, а драматическая игра. В драматическом театре эмоции передают словами и речью, а у нас - только пластикой тела и мимикой. И бывает, думаешь: «Вот оно, мое!», а оно не дается, потому что в жизни ты таких чувств не испытывал, и тебе сложно их прожить на сцене. Но со временем, с каждым выходом, ты находишь в партии что-то новое.

— Какая роль за все время работы была для вас самой сложной, а какая – самой любимой и запоминающейся?

— Самой сложной, пожалуй, была партия Ромео в балете «Ромео и Джульетта». Я исполнил ее, будучи совсем молодым артистом, который не сталкивался в жизни с такими сильными чувствами, как в спектакле. Я был знаком с любовью, конечно, но не настолько. Мне было сложно и в плане образа, потому что не было такого опыта, и технически – там столько дуэтов, столько монологов, это физически очень тяжело. Что касается любимой... Их много. Но, наверное, я выделю балет «Жизель» и, с недавних пор, балет «Арлезианка».

— Зритель видит на сцене идеальную картинку. А что остается самым трудным и острым за кулисами, в повседневной работе?

— Самое трудное – изо дня в день заставлять себя заниматься. Каждое утро заставлять себя идти на урок, репетировать, готовить себя. Наше тело инструмент непредсказуемый. Ты никогда не знаешь, что будет завтра. Будет ли оно в тонусе, как сегодня, или вялым и забитым? Из десяти дней, плюс-минус, только три дня тело бывает в идеальном тонусе. В остальные дни мы должны прилагать усилия, чтобы этот тонус поддерживать. Вот это, наверное, самое острое и сложное, что остается за кулисами.

«Я – лишь песчинка на этом побережье»

В театре есть и те, кого зритель никогда не увидит со сцены. Они не выходят под аплодисменты, не поют и не танцуют, но без них не состоится ни один спектакль.

За каждым сценическим образом стоит кропотливая работа пошивочного цеха. Здесь создаются костюмы, которые помогают артистам перевоплощаться — от исторических образов до сложных театральных решений.

Одна из тех, кто стоит за кулисами этого процесса, — технолог Ольга Посохова. В «Астана Опере» она работает больше десяти лет. Начинала, как и многие, с обычной швеи в ателье — и постепенно выросла до специалиста, отвечающего за сложные костюмные решения.

По её словам, один сценический костюм — это всегда результат работы целой команды.

«Над каждым образом трудятся сразу несколько человек: от закройщиков до декораторов. Это долгий и очень точный процесс, где важна каждая деталь», — говорит она.

— Как создается сценический костюм — от идеи до выхода артиста на сцену? Сколько времени занимает подготовка?

— Работа всегда начинается с изучения эскизов, обсуждения будущего кроя и технологии пошива. Что касается сроков, то втиснуть создание костюма в строгие рамки невозможно. Если говорить о среднем времени на одну единицу, то это около десяти дней, но все очень индивидуально: многое зависит от сложности изделия, его комплектации и количества декоративных деталей. Костюм — это всегда информация о герое. Уже на этапе эскизов мы понимаем, какой характер заложен в персонаже. Но по-настоящему образ «оживает» на первой примерке, когда происходит встреча с артистом. Здесь важна совместная работа: художника, закройщика, технологов и самого артиста. Мы обязательно учитываем пожелания исполнителей — им должно быть комфортно на сцене, чтобы ничто не мешало ни пению, ни движению. Во время репетиций изменения неизбежны. Перед премьерой мы выдаем костюмы на сценические прогоны, чтобы посмотреть, как они ведут себя в динамике. Иногда становится понятно, что нужно что-то доработать. Когда работа цеха завершена, костюмы передаются в костюмерный цех. Там за ними следят костюмеры: помогают артистам одеваться и поддерживают вещи в идеальном состоянии. Театральный костюм — это «долгожитель», он создается на годы.

— Что вы чувствуете, когда видите артистов на сцене в костюмах, над которыми работали?

— Работа в цехе — это одно, иногда она бывает непростой. Но когда приходишь на генеральную репетицию и видишь сцену, ощущения совсем другие. Ты понимаешь, что в этот костюм вложена часть твоего труда. Теперь он в свете софитов, и его увидят тысячи зрителей — не только из нашей страны. Я искренне восхищаюсь нашим театром и благодарна судьбе за возможность работать здесь. И пока хватает сил и здоровья, буду продолжать это делать.

— Если бы зрители могли заглянуть за кулисы, что бы вы им показали в первую очередь?

— Наш пошивочный цех. Здесь кипит работа и происходит настоящее волшебство. Сначала перед тобой просто рулоны ткани, и кажется: «С чего начать?» А потом процесс запускается: закройщик кроит, мастер собирает — и постепенно рождается образ. Так что за настоящей атмосферой театра — это к нам, в пошивочный.

Далее по коридору мы направляемся, пожалуй, в самое оживлённое место в театре – это гримерка. Кому-то наносят грим, кому-то сушат волосы или делают укладку. По внешнему виду помещение мало отличается от обычной парикмахерской, но масштабы здесь гораздо больше.

Над каждой деталью костюма нередко работает отдельный цех. Например, в одном из крупных подразделений изготавливают мелкие элементы, головные уборы, а также прорабатывают эскизы. На момент нашего прихода цех как раз занимался разработкой нового костюма. Однако наработки нам не показали: пока костюм и сама постановка не представлены зрителю, они защищены авторским правом и не подлежат публикации.


Самым большим цехом можно назвать пошивочный.

Именно здесь рождаются костюмы, которые зритель потом видит на сцене. Работа здесь не останавливается — параллельно создаются десятки костюмов для разных постановок. Каждая деталь продумана до мелочей: ткань, фактура, посадка — всё должно работать на образ и быть удобным для артиста.

Готовые костюмы хранятся отдельно — как в настоящем театральном «архиве». У них есть своя прачечная и химчистка, ведь за сценой они требуют не меньшего ухода, чем на сцене — внимания зрителя.

Чуть дальше от рабочих цехов по изготовлению реквизита находятся залы для репетиций. Зал, где проходят оркестровые репетиции отделан специальными материалами — это позволяет снизить акустику и сделать звук более чистым и четким.

Далее мы направляемся в балетный зал, где проходят репетиции балетных постановок: от обычной разминки до разучивания сложных движений.


В театре есть и отдельный оздоровительный центр для артистов и сотрудников. Здесь можно восстановиться после травм, пройти массаж и другие процедуры. 

Дресс-код в театре

О дресс-коде в театре мы не случайно заговорили в самом начале этого фоторепортажа. Поводом стали ролики из “Астана опера”, которые разлетелись в Instagram: во время антракта девушки массово устраивают фотосессии прямо в театральных ложах, превращая культурное пространство в декорацию для соцсетей.

Видео сопровождаются подписью: «У каждой астанчанки должно быть такое фото». На кадрах — десятки девушек, занятых поиском идеального ракурса, пока спектакль на паузе.

Реакция казахстанцев не заставила себя ждать. В комментариях пользователи напоминают: театр — это всё-таки не фотостудия.

«Нельзя расслабляться. Алматы продолжает гонку»,
«Почему просто не сдают ложи в аренду для фотосессий? Всё равно ведь не за искусством пришли», — пишут пользователи.

И, судя по Instagram, такие съёмки далеко не редкость. Достаточно открыть локацию «Астана опера», чтобы увидеть десятки постановочных фото. Причём нередко — в откровенных нарядах, которые явно выбиваются из театрального этикета.

Формально строгого дресс-кода нет, и об этом говорится даже в правилах театра. Но элементарные нормы существуют давно, эти правила придумали задолго до появления самой «Астана опера». В любом театре неуместны слишком короткие платья, глубокие декольте, прозрачные ткани и чрезмерно открытые плечи.

Однако по снимкам из открытых источников видно: об этих правилах знают не все. В некоторых случаях наряды выглядят настолько откровенно, что заметно даже бельё.

В «Астана Опере» рассказали о дресс-коде и прокомментировали фотографии, которые обсуждают в сети.

«Да, кто-то приходит ради фото и соцсетей — показать, что он “в культуре”. Но это тоже часть общества, и мы не можем это запретить», — объяснил заместитель директора по художественно-производственным вопросам Виктор Караре.

По его словам, даже такие посетители всё равно соприкасаются с искусством — и со временем это может изменить их отношение к театру.

«Человек смотрит на других. Иногда ему становится неловко, и в следующий раз он уже готовится лучше», — говорит Караре.

Он добавляет, что многое зависит и от самого спектакля. Например, на постановки вроде «Абая» зрители чаще приходят более сдержанно — из уважения к национальной культуре. В итоге, подчёркивает он, задача театра — не отталкивать людей правилами, а, наоборот, привлекать их. Даже если человек пришёл из любопытства или ради фото в Instagram.

«Если человек не может позволить себе дорогую одежду, но пришёл в театр — это уже важно. Главное — чтобы между сценой и залом возникла связь», — резюмировал он.

Примечание от редакции: 

О дресс-коде в театре можно спорить долго ведь для кого-то это вопрос вкуса и личной свободы. Но есть вещи, с которыми сложно не согласиться. Театр — это большое искусство и большая привилегия. И за всем этим стоит титанический труд людей, для которых театр – это смысл жизни.